Хибины. (1920–1935)
Непосредственным толчком к «хибинской эпопее» стала поездка Ферсмана на Кольский полуостров в составе специальной комиссии, направленной администрацией Мурманской железной дороги для обсуждения вопросов хозяйственного строительства Мурмана. В состав комиссии входили также президент Академии наук А. П. Карпинский и геолог А. А. Герасимов. В конце мая 1920 года, во время вынужденной остановки поезда у станции Имандра, Ферсман совершил восхождение на одну из ближайших возвышенностей — гору Малый Маннепахк. Увиденное произвело на него сильнейшее впечатление. Впоследствии он писал:
«Не могу забыть впечатление, которое произвела на всех нас развернувшаяся перед нами обширная панорама. Всё было непонятно и ново: перед нами расстилались громадные хребты, дугами уходившие на восток, так мало отвечавшие тем представлениям, которые создавались у нас по имевшимся картам и описаниям… Там, где на наших картах нанесены низины, открывался целый новый совершенно неведомый горный мир».
Здесь же он столкнулся с совершенно незнакомыми ему минералами:
«Для меня сразу же стало ясным, что Хибины — это целый новый своеобразный мир камня, и что углублённое изучение природы Хибин не может не привести к крупным открытиям новых полезных ископаемых».
«Я твердо решил взяться за изучение этого диковинного массива, несмотря на всю его недоступность, суровость, несмотря на все трудности того времени», — вспоминал Ферсман. По возвращении в Петроград он начал хлопотать перед руководством Северной научно-промысловой экспедиции и Академии наук об организации небольшого отряда для изучения Хибин.
25 августа 1920 года небольшой отряд отправился из Петрограда на север. В его составе были Э. М. Бонштедт, Н. Н. Гуткова, Е. Е. Костылёва, Е. В. Ерёмина и другие молодые сотрудники Минералогического музея и Географического института. Вместе с Ферсманом они начали первые систематические исследования Хибин.
Условия были исключительно тяжёлыми: «Наш старенький вагон то прицепляли, то отцепляли от перегруженных составов. 10 суток тащились мы до Хибин… Почти без продовольствия, без обуви и без какого-либо специального экспедиционного снаряжения начали мы наши работы. Все грузы переносились на спинах самих участников экспедиции», — вспоминал Ферсман. Он отмечал и другие трудности: «Ночами температура опускалась до 8–10 градусов ниже нуля; днем доводили до исступления рои комаров и мошкары, от которых не спасали ни густые сетки, ни перчатки. Был конец сентября; у нас не было ни палаток, ни даже брезентов, но, несмотря на пронизывающий ветер и холод, мы шли и шли без дорог и троп».
За десять рабочих дней участники экспедиции обследовали часть массива и собрали коллекцию образцов. В дневнике Ферсмана сохранилась запись: «Полное отсутствие обуви и недостаточность провианта не позволили удлинять экскурсии и предпринимать новые маршруты». Итог первой поездки он сформулировал так: «Назад к теплушке мы вернулись совершенно измученные, но горячо увлеченные Хибинами. Первый шаг был сделан».
В последующие годы масштаб работ быстро рос. В 1921 году отряд поднялся на гору Кукисвумчорр — главную цель первых сезонов. Ферсман с «трепетным волнением» изучал в бинокль подступы к этой горе, «обрамлённой недоступными обрывами, на которой ещё не бывал никто из исследователей». На вершине плато исследователей ждала однообразная каменистая пустыня, но у последних скал их ожидала удача. «В каменистой осыпи и в самих скалах мы заметили большие красные кристаллы — это был редчайший минерал эвдиалит; вот его сопровождают ещё нигде не виданные кристаллы сверкающего лампрофиллита. Наконец, ещё совершенно неизвестные на севере жилы зеленого апатита. Какое богатство! Какое прекрасное открытие!» — писал Ферсман.
Именно в эти годы были зафиксированы первые находки апатита. Сам Ферсман впоследствии вспоминал: «Уже в 1921 г. мы впервые между южными отрогами Кукисвумчорра нашли кусок апатитовой породы… и апатитовые жилки в долине Гакмана. Уже тогда мы не могли не обратить внимания на практическое значение этой находки, и в 1923 г. в „Трудах НТУ“, перечисляя полезные ископаемые района, я говорил о промышленном значении апатита, хотя ошибочно и отмечал трудную доступность его месторождений».
В 1923 году южный отряд под руководством Б. М. Куплетского обнаружил на горе Расвумчорр россыпь с апатитом. Находка тогда не получила должной оценки как возможное промышленное месторождение. Позднее Ферсман связывал с ней «рождение апатитовой проблемы».
В последующие полевые сезоны экспедиции расширяли маршруты и охватывали всё новые участки Хибинских и Ловозерских тундр. В 1922 году отряд уже делился на несколько партий; в исследованиях участвовали десятки научных сотрудников. Важную роль в этих работах играли не только руководители экспедиций, но и геологи отдельных отрядов, в том числе Б. М. Куплетский и Н. Н. Гуткова.
Ферсман не ограничивался только научным описанием. Как он сам признавался: «Увлечённые природой Хибин, мы инстинктивно за внешним своеобразием и красотою искали и ждали тех производительных сил, которые смогут поднять край к новой жизни».
К середине 1920-х годов накопились данные, требовавшие проверки и промышленной оценки. Однако отношение к апатитовой проблеме в официальных кругах оставалось скептическим. Сам Ферсман в 1925 году писал с осторожностью: «Район апатитовых жил до сих пор мало обследован, протяжение жил по простиранию не выяснено, к тому же трудная доступность ущелий этой части Хибинского массива пока не обнадеживает нас в возможности практического значения этих месторождений, даже если их количественные запасы окажутся значительными».
Перелом наступил благодаря настойчивости А. Н. Лабунцова. Летом 1925 года он предпринял внеплановый осмотр плато Расвумчорр и установил, что под россыпями залегают коренные выходы апатито-нефелиновых пород. В январе 1926 года Лабунцов доложил об этом в Институте по изучению Севера, однако его выводы встретили недоверие: такой тип пород тогда был малоизвестен, а промышленное значение находки казалось сомнительным.
Ферсман поддержал Лабунцова и помог организовать дальнейшие исследования. Летом 1926 года Лабунцов с небольшим отрядом провёл расчистку выходов и подтвердил промышленный масштаб месторождения; запасы оценивались примерно в 2 миллиона тонн. Были выявлены и новые участки с апатито-нефелиновыми породами, в том числе на горе Кукисвумчорр. Эта работа Лабунцова стала важным этапом в изучении и оценке хибинских месторождений.
После телеграммы Ферсмана в Ленинград в Хибины прибыла комиссия с участием директора Института Севера Р. Л. Самойловича и сотрудников КЕПС Д. И. Щербакова и П. А. Борисова. В их присутствии на плато были поставлены заявочные столбы. Однако даже после этого, как отмечал Лабунцов, дальнейшие работы сталкивались с сомнениями в возможности промышленного освоения месторождений в хибинских условиях.
Ферсман продолжал борьбу. В 1926 году он был поставлен во главе Особого комитета по исследованию союзных и автономных республик, а в 1928 году преобразовал его в Комиссию экспедиционных исследований, координировавшую работу Академии наук на местах. В статье «Освоение Кольского полуострова» (1932) он назвал этот период «борьбой с косностью официальных геологических учреждений, даже в научных, с недоверием хозяйственников из ВСНХ за предоставление кредитов для усиления работ». Главную трудность он видел в новизне дела: «Ни у нас, ни за границей не было готовых рецептов и формул. Надо было самим учиться на этом новом деле, учиться, скажем откровенно, на своих собственных ошибках».
С 1928 года характер исследований изменился: на смену ежегодным Хибинским экспедициям пришла Кольская комплексная экспедиция Академии наук СССР, охватившая весь полуостров и работавшая до 1934 года. Её задачи включали всестороннее изучение природных богатств края, выявление перспективных месторождений и определение закономерностей их распространения. Драйверами выступали как познавательный интерес, так и потребности индустриального освоения высоких широт.
Результаты не заставили себя ждать. В 1930 году Ферсман выявил в Мончетундре месторождения сульфидных и медно-никелевых руд, а Н. Н. Гуткова установила наличие в Хибинах коренных месторождений редких минералов. Тогда же, 19 июля 1930 года, на берегу озера Малый Вудъявр открылась Хибинская горная станция Академии наук СССР «Тиэтта». Название было заимствовано у саамов и означало «знание» или «научный прогресс».
Идея создания постоянной базы зародилась у Ферсмана ещё в 1923 году, но для её реализации потребовались годы и поддержка треста «Апатит». Сначала был построен простой деревянный барак, где жили учёные; стройка началась весной 1930 года, снег расчищали вручную, стройматериалы возили на оленях. Ферсман вспоминал: «Мы, увлечённые перспективами и красотами этого горного края, хотели сделать его центром научного туризма, создать временную летнюю базу для отдельных отрядов и, разбросав в разных частях труднодоступных перевалов, долин и плато простые убежища-хижины, создать условия для широкого научного освещения Хибинских и Ловозёрских тундр». Щитовой дом на склоне горы Поачвумчорр стал «маяком для исследователей-первооткрывателей».
В 1934 году «Тиэтта» была реорганизована в Кольскую базу Академии наук СССР, а в 1935 году получила статус самостоятельного научно-исследовательского учреждения. Ферсман оставался её директором до конца жизни. Из этой «колыбели», как он сам её называл, вырос современный Кольский научный центр.
К началу 1930-х годов апатитовая проблема была решена. 31 декабря 1929 года на совещании в деревянном бараке в Кукисвумчоррском посёлке было принято решение об организации рудника. Хибинские месторождения апатита оказались крупнейшими в мире, а сам Ферсман назвал апатит «камнем плодородия». За открытие и изучение хибинских апатитов он был удостоен Ленинской премии.
Эти исследования имели значение далеко за пределами минералогии. Разведка месторождений стала одним из условий промышленного освоения Кольского края. В этой работе участвовали многие исследователи: Ферсман организовывал экспедиции и отстаивал перспективы освоения региона, а Лабунцов, Куплетский, Гуткова и другие геологи проводили полевые исследования и уточняли данные о месторождениях. Результаты их работы стали основой для развития рудников, комбинатов, городов Кировск, Апатиты и научных учреждений.
К началу 1930-х годов Ферсман подошёл не только как признанный исследователь Кольского Севера, но и как один из ведущих организаторов советской науки. В 1930 году по его инициативе был создан Институт минералогии и геохимии Академии наук СССР, директором которого он стал. Уже через год институт был преобразован в Институт геохимии, минералогии и кристаллографии имени М. В. Ломоносова (ЛИГЕМ), и Ферсман остался его директором. В эти же годы он возглавлял ряд ленинградских геологических институтов.
Параллельно Ферсман вёл большую научную работу. В 1931 году вышел первый том его фундаментальной монографии «Пегматиты», обобщившей многолетние исследования от Эльбы и Урала до Хибин. В этой работе он рассматривал пегматиты как продукт эволюции магматического расплава и предложил их систематизацию, основанную на генезисе минералов, составе и структуре пегматитовых тел. Именно этот труд принёс ему мировую известность как создателю теории пегматитообразования.
Одновременно Ферсман занял пост председателя территориального сектора Совета по изучению производительных сил (СОПС) Академии наук. Под его руководством экспедиции СОПС действовали в регионах, где предполагалось активное промышленное освоение, в том числе в рамках Урало-Кузнецкой программы. Он осуществлял общее руководство, организацию и проведение экспедиционных изысканий в отдельных регионах СССР, координируя работу многочисленных отрядов. В 1934 году Музей в составе ЛИГЕМ переехал из Ленинграда в Москву, а в 1937 году на его базе был создан Геологический музей имени академика А. П. Карпинского, вошедший в состав Института геологических наук.